Ламповые души

Кто веселится, тот ни о чём дурном не думает ~ Адам Мицкевич
Последнее посещение: меньше минуты назад Текущее время: 19 окт 2018, 15:29

Часовой пояс: UTC + 3 часа




 [ Сообщений: 31 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4  След.
Автор Сообщение
 Заголовок сообщения: Re: День смерти Солженицина - ну Велл, ну гад, ну держись!
Новое сообщениеДобавлено: 30 янв 2013, 18:07 
Юрий Олегович

Зарегистрирован: 18 май 2010, 12:23
Сообщений: 964
Откуда: Украина
Уже вполне официально признается что как у Солженицина, так и у Суворова большая написанного часть ими вранье.
А то что рассказывает Проханов, так я сам свидетель того времени знаю, он просто систематизировал да и все.
У нашего народа есть замечательная черта с удовольствием гадить на свою Родину, а потом в этом дерьме десятилетиями и плавать , как мы сейчас, и верить всем чужим, кроме своих, и потом еще с восторгом это вранье друг другу пересказывать.

_________________
Не спорь с дураком, люди могут не заметить между вами разницы.


Вернуться наверх
 Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: День смерти Солженицина - ну Велл, ну гад, ну держись!
Новое сообщениеДобавлено: 30 янв 2013, 18:24 
Прихвостни (приспешники, подручные, пособники) — миньоны!
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 05 янв 2010, 06:03
Сообщений: 46913
Откуда: оттуда
Я Проханова лет 20 назад читал в газете "День", которую он редактировал, и мне не понравилось, как он пишет —

что Проханов национал-патриот, великодержавник, это хорошо, но для писателя он пишет слишком сухо и косноязычно. Он журналист, газетный журналист без дара изящного слога.

Может быть Солженицин чего-то в книге про ГУЛАГ наврал, а "Красное Колесо" его так и вообще читается труднее Проханова, и книгу "Один день Ивана Денисовича" критикуют за мелкие расхождения в деталях описанного лагерного быта с реальностью —

но в рассказе про Матрёну Захарову где же Солженицын наврал? этот рассказ как раз и считается и литературоведами, и я сам так считаю, самым удачным литературным произведением Александра Солженицына.

Даже больше, чем "Один день Ивана Денисовича", где значительную часть производимого повестью эффекта приносит не литературная, а политическая составляющая текста…

А. Горский, "Матрёнин двор" я могу перечитывать много раз, что каждые несколько месяцев и до сих пор делаю, "Ивана Денисовича" перечитывать не очень тянет, не герой Иван Денисович, просто мужичок, который выживает

а "Архипелаг ГУЛАГ" я вообще не читал, так как там много букав и уже понятно, чем фильм кончится — на протяжении всех этих страничек будут ругать Сталина, и объяснять, какой он Дятел Вуди, ой! какой он нехороший человек

а это неинтересно — смотреть фильм, когда знаешь, чем всё кончится

я непредсказуемость люблю, чтобы прямо искры из глаз! от удивления :eek:


Вернуться наверх
 Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: День смерти Солженицина - ну Велл, ну гад, ну держись!
Новое сообщениеДобавлено: 02 фев 2013, 23:42 
Ламповая душа
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 24 янв 2010, 15:08
Сообщений: 668
Откуда: метеоритная столица
Benny Hill писал(а):
... на протяжении всех этих страничек будут ругать Сталина...


Антон Александрович, здесь Вы не правы. О Сталине как раз очень и очень немного, правда - ёмко и образно: когда пришла весть о смерти Сталина, "экибастузский лагерь в сумерках, на едином выдохе, как один человек, повторял - "Ус - сдох. Ус - сдох. Ус - сдох".
"Архипелаг ГУЛАГ" - не об этом. Это одно из великих произведений, что не только потрясают читателя, но - меняют его мировоззрение; и чтение "Архипелага" - нелёгкий труд.
Этот роман - об истории Архипелага, о его родителе - "великом гуманисте", о развитии Архипелага, и о том, что никуда Архипелаг не делся, нет - живёхонек.
Этот роман - о высоте человеческого духа, - и о глубинах падения людей; о необычайной жестокости, - и о неожиданной доброте; о трусости - и о необычайной стойкости; и о бессмысленном уничтожении огромного числа людей; об отчаянии; о подвижничестве; о подлости - и о благородстве.
Этот роман о людях, самых разных - о неукротимых беглецах (и одна глава романа - "Белый котёнок", - написана как раз неукротимым беглецом Г. П. Тэнно), и о покорно умиравших, при этом - искавших оправдание своим убийцам. Это целая историческая энциклопедия - и о городе Локоть - Брянском, и о "сучьей войне", потрясавшей Архипелаг; и о блатном мире того времени; и об ОЛПе (Отдельный Лагерный Пункт) Явас, где зэки изготавливали музыкальные корпуса для радиоприёмников "Урал".
И любви нашлось здесь место, любви лагерной, обречённой, поневоле краткой; и многому, очень многому другому.
А Сталин... Что Сталин, - "усатый хуй", не более...

_________________
Мазл тов!


Вернуться наверх
 Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: День смерти Солженицина - ну Велл, ну гад, ну держись!
Новое сообщениеДобавлено: 03 фев 2013, 00:01 
Прихвостни (приспешники, подручные, пособники) — миньоны!
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 05 янв 2010, 06:03
Сообщений: 46913
Откуда: оттуда
Тэнно Г. П. это тот, что написал книгу про атлетизм?

http://www.twirpx.com/file/326310/

Тэнно Г.П., Сорокин Ю.К. Атлетизм

Изображение

М.: Молодая гвардия, 1968. – 288 с.
В книге представлены комплексы атлетической гимнастики, рассказано о выдающихся атлетах.
Издание книги, авторами которой являлись Георг Тэнно и Юрий Сорокин, пришлось как раз на время оттепели. Книга, по сути, почти на 30 лет стала бестселлером, так как ничего на тему культуризма не издавалось.
===========

У меня такая в молодости была, но я решил культуризмом не заниматься, так как там же и было написано в подписи к конечным фотоиллюстрациям: "Нам чужды мышцы ради мышц".

Значит, автор сидел в Гулаге —

http://www.bibliotekar.ru/solzhenicin/49.htm

http://gazeta.aif.ru/_/online/bryansk/369/15_01

или это другой Тэнно, однофамилец?

А. Горский


Вернуться наверх
 Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: День смерти Солженицина - ну Велл, ну гад, ну держись!
Новое сообщениеДобавлено: 03 фев 2013, 00:06 
Ламповая душа
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 24 янв 2010, 15:08
Сообщений: 668
Откуда: метеоритная столица
Это тот самый Георгий Павлович Тэнно, моряк, спортсмен, танцор, цирковой атлет, писатель, неукротимый беглец, основоположник советского (!) культуризма. Это именно о нём глава "Архипелага" - "Убеждённый беглец".

_________________
Мазл тов!


Вернуться наверх
 Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: День смерти Солженицина - ну Велл, ну гад, ну держись!
Новое сообщениеДобавлено: 03 фев 2013, 00:13 
Прихвостни (приспешники, подручные, пособники) — миньоны!
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 05 янв 2010, 06:03
Сообщений: 46913
Откуда: оттуда
Вот это да, а я и не знал —

ПАМЯТИ Г.П. ТЭННО

Весной, лет шесть тому назад, в узеньком коридоре Центрального научно-исследовательского института физкультуры сам собой зашёл беседа об атлетизме. Вскоре участники блицдискуссии разошлись. Остался лишь высокий, стройный, хотя и немолодой уже человек. Право, я даже не заметил, что мы остались вдвоём, потому что страсти, с которой мой собеседник говорил об атлетизме, хватило бы на десятерых. Наша беседа началсь в середине дня, а закончилась лишь поздним вечером возле метро, при свете уличных фонарей. Так произошло моё знакомство с Георгием Павловичем Тэнно.

Атлетизм тогда только начинал становиться на ноги. И люди, жившие старыми представлениями, использовали каждый удобный случай, что-бы критической дубиной вразумить неоперившегося новичка в спорте. Обвинения в большей части избавленные от такой "роскоши", как аргументы, обвинения в такой же мере коньюктурные, в какой и крикливые, то и дело сыпались на атлетизм. И нужно было любить атлетизм так, как любил его Тэнно, что-бы, не поступаясь ни граном истины, защищать от нападок и наскоков.

Помню Как-то, когда мы с Георгием Павловичем обсуждали итоги очередного печатного погрома, он вдруг полез в ящик стола, вытащил толстую пачку писем и молвил: "Знаешь, когда появляется новое, всегда находятся охотники его лягнуть. Печально, конечно, но не стоит из-за этого расстраиваться. Смотри-ка лучше сюда. Вот письма. Я их получил тысячи. И ни в одном, понимаешь, ни в одном (!) никто не написал, что мы не правы (словно взвешивая, он подкинул письма на ладони). А ведь это голосование. Как ты считаешь? И голосуют люди за атлетизм. Голосую единогласно. Значит, он им нужен. Значит, они верят в него. А его для нас самое главное!»

Из его высказываний можно было бы составить гимн человеческой красоте и силе. К нему тянулись все. кто отстал в физическом развитии, для кого хилость и слабость превратились в тяжелое бремя. И Тэнно терпеливо помогал людям избавиться от недостатков, стать сильнее, мужественнее, закаленней. И когда это удавалось, не было для Георгия Павловича большей награды. Да. так радоваться успехам людей, как радовался он, мог только очень хороший человек.

Если ему кто-нибудь писал (а писем Тэнно получал множество, часть из них приведена в этой книге), что покончено с недугами, что мышцы окрепли, что а труде я спорте открылись новые возможности, Тэнно целый день ходил, как именинник, со светлым лицом. Георгий Павлович показывал письмо знакомым и незнакомым я всех приглашал порадоваться вместе с собой.

Я написал, что он любил атлетизм. Впрочем, это, наверно, не так. Прежде всего он любил людей. А атлетизм, страстным энтузиастом которого Георгий Павлович был всю свою жизнь, являлся для него средством помочь людям стать здоровее, сильнее, красивей. Счастливей в конечном итоге.

В последнее лето своей собственной жизни он молвил: «Радоваться жизни может только здоровый человек. Верю, вся наша молодежь будет вскоре такой, что померкнут все античные легенды».

Георгий Павлович был журналистом и научным сотрудником, спортсменом и тренером, переводчиком и штурманом дальнего плавания. В жизни его бросали не только морские волны. Но ничто не могло поколебать его человечности, сделать душу хоть на йоту жестче.

Никогда не унывающий, неисправимый оптимист («Чего не улыбаешься?»—спрашивал он, если я входил в его кабинет с хмурым лицом), Георгий Павлович еще многое мечтал сделать в жизни. Смертельная болезнь застала его врасплох. Так говорят все. Но так ли это на самом деле? Возможно, и нет. Просто все свои собственные недуги и болезни он держал под замком. Он мог делиться только радостями, болями -- никогда.

С ним было интересно работать. Подчас с утра а до позднего вечера не вставали мы из-за стола, перебирали десятки возможных вариантов, спорили, сомневались, горячились, пока, наконец, удачное, на наш взгляд, решение не появлялось на свет.
Последние месяцы работа давалась ему с неимоверным трудом, но он не бросал ее. Даже на самом краю жизни (жить оставалось считанные недели) Георгий Павлович работал над книгой, которая теперь выходит в свет.

Тысячи людей при помощи атлетизма найдут дорогу к здоровью, силе и красоте, мечтал Георгий Павлович Тэнно. Теперь это уже не мечта. Движение, у истоков которого стоял "отец советского атлетизма", на наших глазах превращается в могучий полноводный поток. И это лучший памятник человеку, о котором всегда будут с благодарностью вспоминать все любители атлетизма.

Юрий Сорокин

http://spec-metal74.ru/Atletizm45.php.html

А. Горский, я всё понял — живи Георгий Павлович Тэнно в наши дни, он без сомнения был бы Ламповой душой


Вернуться наверх
 Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: День смерти Солженицина - ну Велл, ну гад, ну держись!
Новое сообщениеДобавлено: 22 фев 2013, 13:27 
Прихвостни (приспешники, подручные, пособники) — миньоны!
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 05 янв 2010, 06:03
Сообщений: 46913
Откуда: оттуда
Теперь и "Московский комсомолец" поместил в сегодняшнем номере статью про дом Матрёны, где жил Солженицын, и там есть и по нашей теме фото —

Изображение
Александр Солженицын слушает ламповый радиоприёмник

http://www.mk.ru/photo/social/5933-polu ... 2858#photo

Статья располагается вот тут —

http://www.mk.ru/culture/books/article/ ... -dvor.html

Полувечный «Матренин двор»

Московский Комсомолец № 26170 от 22 февраля 2013 г., просмотров: 902

Корреспондент «МК» спустя 50 лет побывала на «родине» знаменитого рассказа Солженицына

50 лет назад в журнале «Новый мир» был напечатан рассказ Александра Солженицына «Матренин двор».

В 70-е годы, когда автора лишили советского гражданства, повествование было запрещено и изъято из всех библиотек. Ныне «Матренин двор» включен в обязательную школьную программу.

Жители мещерских сел Мильцево и Мезиново, где учительствовал Александр Солженицын, досконально знают, с кого были списаны герои знаменитого рассказа, что осталось за рамками повествования, зачем писатель собирал березовый гриб — чагу и за что его прозвали «шпионом».

Встретившись со старожилами деревень, спецкор «МК» узнала также о подробностях его возвращения из США на Владимирскую землю спустя 37 лет.

Изображение
Матрена у ворот своего дома.

В Мещере Александр Солженицын появился в конце лета 1956 года. После восьми лет в сталинских лагерях: «шарашки» в Рыбинске, Загорске, Марфине и особом Степлаге в Экибастузе. После прихваченных еще трех ссыльных годков в горячей пустыне Кок — Терекского района Казахстана. Хотел было поселиться в родном Ростове-на-Дону, где жил с матерью в детстве и где закончил университет, но ему отказали. «Врагам народа» путь в большие города был заказан.

Стремясь «затеряться в самой нутряной России», классик обратился в Облоно Владимира и Рязани: «Не нуждается ли область в физиках и математиках?» Волей судьбы попал в поселок Мезиновский тогда еще Курловского района Владимирской области. Железнодорожная станция именовалась Торфопродукт, на местном жаргоне Тыр-пыр. Именно так чаще всего и называли поселок торфяников.

— В рассказе Солженицын упоминает, что, переночевав на станционной скамье, на крохотном базарце, он познакомился с женщиной — продавщицей молока, которая согласилась подыскать ему квартирную хозяйку. Но в жизни все было прозаичней, — вспоминает краевед Николай Лалакин. — На постой к полуграмотной крестьянке Матрене Захаровой учителя математики Солженицына определил школьный завхоз Семен Бурунов. У Матрены Васильевны до этого жил преподаватель истории Сергей Курягин с семьей. В рассказе фигурирует деревня Тальново, на самом деле она называлась Мильцево.

По воспоминаниям местных жителей, в школе бывший ссыльный учитель приживался с трудом. Большинство преподавателей были его ровесниками, фронтовиками, пробовали было называть его «Саша», «Исаич», но он дал понять, что это не по нему. Так и именовали официально — Александр Исаевич.

Молодые, незамужние женщины-педагоги приглашали его на холостяцкие посиделки, но всякий раз получали уклончивые ответы, равнозначные отказам.

Иван Макаров, преподававший в то время физику, вспоминал, как они с учителями возвращались на грузовике с конференции в Курлово. На обратном пути остановились перекусить и, как водится, выпить. Позвали и новенького: «Давай с нами!», но тот отказался даже посидеть за компанию с коллегами, лег на траву в стороне, укрыл лицо шляпой, так и пролежал до отъезда.

Солженицын держался замкнуто, никого к себе не подпускал.

— Причиной могла быть тяжелая болезнь, которую Александр всячески скрывал. Местные вспоминали, как он собирал в лесу березовый гриб — чагу, на любопытные вопросы отвечал коротко: «Лечебные напитки делаю», — делится с нами почитатель и исследователь творчества писателя Николай Кабицын.

Добиваясь реабилитации, Солженицын еще из ссылки в Джамбульской области писал Никите Хрущеву: «В настоящее время смертельно болен, у меня рак».

Первый раз бывшего капитана Красной Армии оперировали по поводу злокачественной опухоли в паху еще в тюремной больнице. Казалось, болезнь отступила, но в ссылке в Казахстане Александру Солженицыну вновь поставили страшный диагноз: опухоль половых желез, семинома. Окружающим казалось, что в больницу в Ташкент он едет умирать… В 13-м раковом корпусе он прослыл «профессиональным больным». Александр Исаевич штудировал учебник по анатомии, расспрашивал о нетрадиционных методах лечения, обливался холодной водой. И — выпутался, «освободился» сначала из клиники, а потом и от песков Казахстана.

Но и в средней полосе, в Мильцево, чувствовал, что за ним следят. На фронте Александр Солженицын воевал в 794-м Отдельном разведывательном артиллерийском дивизионе. Проницательности ему было не занимать.

— По поводу Солженицына моего отца посещал сотрудник КГБ из Гусь-Хрустального и просил охарактеризовать учителя математики, — вспоминает Николай Кабицын. — Ясно было, что особист навещал не только директора школы, но и учителей, и соседей Александра Исаевича.

Уроки Солженицын вел по-новаторски, методически не всегда строго, разговаривал с детьми, как равный с равными. Ученики в большинстве своем уважали Александра Исаевича за хорошее знание предмета. Правда, деревенские ребятишки его не жаловали. Один из них, Алексей Казаков, вспоминал: «Мы Солженицына не любили, потому что он был слишком строг и бездушен к нам. В деревнях средних школ не было, местные педагоги давали нам время привыкнуть к новым требованиям, но только не Александр Исаевич. Из нас семерых шестеро так и бросили школу из-за Солженицына — он «забил» нас «двойками», мы вынуждены были пойти работать в колхоз».

Директор школы Михаил Парамонов рассказывал, как однажды заболела коллега Солженицына — учительница математики. Директор послал гонца в Мильцево к Александру Исаевичу с просьбой провести урок. Тот пришел, отработал, затем твердо заявил директору: «Прошу впредь этого не делать. Я очень дорожу своим личным временем и не могу им разбрасываться».

Солженицын уже тогда работал над первым вариантом романа «В круге первом», известного под названием «Шарашка». В доме у Матрены учителю был отведен лучший угол у окна. На столе у математика стоял фотоувеличитель, красный самодельный фонарь, приемник с розеткой — «разведкой», как называла ее Матрена, и неизменная стопка книг.

Михаил Парамонов рассказывал, что фотографировал математик много и с удовольствием. Но снимал в основном природу, дома, фермы-развалюхи, покосившиеся заборы. За это к нему приклеилась кличка Шпион.

— Наличие фотоаппарата в ту пору было целым состоянием, в Мезиновке считалось одним из показателей достатка. Помню, «Зоркий», купленный моим дядей в 1957 году, стоил 1500 рублей, то есть примерно одну-две зарплаты рабочего, — рассказывает Николай Кабицын. — Чаще всего снимали родных и знакомых, многие нередко «калымили», а тут… фермы, природа! «И на это он изводил дорогостоящие пленку, бумагу и фотореактивы?» — с недоумением роптали в народе. Кто-то донес куда надо. К Солженицыну приехали из органов с обыском, в качестве понятого пригласили директора школы. Пересмотрели все бумаги, документы, фотографии, но ничего подозрительного так и не нашли.

Предвестник беды — декабрист

Из местных только с Матреной у пришлого учителя математики и сложились по-настоящему теплые отношения. В основе их согласия были уважение и молчание. Напрасно соседи допытывались, что за женщина, одетая по-городскому, наведывается в Мильцево к Исаичу.

Матрена не раз варила гостям вместо «картонного» супа куриный. Но нарядная женщина, бывшая жена Солженицына Наталья Решетовская, ела плохо. В минуты откровения она поведала Матрене свою историю. Десять лет она ждала мужа — сначала фронтовика, потом заключенного. Не выдержала самого последнего его особого политического лагеря в Экибастузе, когда были запрещены любые свидания, а переписка ограничивалась двумя письмами в год. Как раз предложили престижную работу в Московском университете, нужна была безупречная биография, тогда-то и подала на развод…

Местные вспоминали, как Александр Исаевич встречал свою гостью на станции Торфопродукт, они шли в деревню Мильцево полем, и у каждого стожка целовались… Любовь вспыхнула с новой силой. В феврале 1957 года они заключили повторно брак.

На глазах Натальи Решетовской рождался знаменитый ныне рассказ, и именно она посоветовала мужу назвать рассказчика в «Матренином дворе» Игнатьичем.

— Александр Солженицын прописал про многие беды Матрены: что и шестерых детей похоронила, что осталась без мужа и пенсии, что боялась пожара, поездов и грозы, — говорит историк и актер Николай Ледовских, которому впоследствии суждено было стать хранителем архива Натальи Решетовской. — Но неведомо было писателю, что Матрену дважды поражало молнией. Сидели они раз в грозу с приемной дочерью Шурой (по рассказу — Кирой), пили чай, как неожиданно ударил гром, и разряд молнии через гирю часов-ходиков поразил Матрену в спину. По совету знающих людей закопали ее по шею на несколько часов в землю. Считалось, земля оттягивает небесное электричество. А как увидели, что Матрена чернеть стала, вытащили, обложили бутылками с теплой водой, отогрели и повезли за 18 километров в Курловскую райбольницу.

Не сказала квартиранту Матрена и о нехорошей примете.

— Кроме традиционных фикусов и юкки у хозяйки на подоконнике рос редкий для деревни цветок декабрист. За окном — белые сугробы, а он радовал глаз своими ярко-красными цветками. И вдруг в декабре 1956-го декабрист неожиданно зацвел белым цветом. «К несчастью», — запричитали соседи. «Хуже, чем было, уже не будет», — отмахнулась Матрена. А 21 февраля она погибла под колесами маневрового паровоза.

— Тогда на мильцевском самопальном переезде небольшой железнодорожный состав с двумя локомотивами наехал на трактор, везший двое саней с поклажей, — вспоминает Николай Кабицын. — На санях перевозилась в Черусти горница Матрениного дома. Были жертвы, в их числе и наш сосед, племянник Матрены Захаровой. Мы с мальчишками побежали на лыжах к месту катастрофы. Паровозы лежали на боку и от этого казались просто огромными, рядом — рассыпанные бревна, искореженные рельсы.

У Солженицына в рассказе все было как в жизни. «На рассвете женщины привезли с переезда на санках под накинутым грязным мешком все, что осталось от Матрены. Все было месиво — ни ног, ни половины туловища, ни левой руки. Одна женщина сказала: «Ручку-то правую ей оставил Господь. Там будет Богу молиться».

— В первую же ночь после похорон явилась Матрена во сне своей младшей сестре Марии. Явилась и говорит: «Не всю меня похоронили. Сердце мое клюют вороны… Сходи под те кусты», — рассказывает Николай Ледовских. — Чуть забрезжил рассвет, Мария бегом на переезд. Эта картина до конца жизни стояла у нее перед глазами: как перезревшее крупное яблоко, на кусте висело сморщенное от мороза сердце Матрены… В это же утро похоронила Мария в могилку Матрены ее сердце. Больше сестра ей ни разу не приснилась.

Изображение

Изображение

Изображение

Изображение

Полувечный «Матренин двор» (7 фото)
http://www.mk.ru/photo/social/5933-polu ... 2859#photo

Избу Матрены до весны забили, учитель Солженицын переселился к одной из ее золовок, сестре мужа — Евдокии Алексеевне Федотовой. А в начале июня, после окончания учебного года, и вовсе съехал из Торфопродукта к жене в Рязань.

— Исчез тихо, незаметно. Разобрал стол, упаковал нехитрый скарб, книги, бумаги, распрощался буднично, без посиделок, — рассказывает Николай Кабицын. — Перед отъездом побывал в Ильинской церкви, где отпевали Матрену Васильевну, и поклонился ее праху на кладбище в Палищах.

«Впервые о могиле Матрены вспомнили… японцы»

Никто тогда не предполагал, что вскоре скромный учитель математики станет известным писателем, нобелевским лауреатом и на весь мир прославит и Матрену, и село, где она жила.

Рассказ «Матренин двор» появился в «Новом мире» в 1963 году. Авторское название «Не стоит село без праведника» по требованию редакции было изменено. У общественности района откровения Солженицына вызвали весьма негативную реакцию.

— Чиновники и парторги твердили, что рассказ не отражает действительность, — продолжает вспоминать Николай Кабицын. — Например, лауреат Госпремии СССР Виктор Полторацкий выступал: «Жаль, что писатель выбрал такую точку зрения, которая ограничила его кругозор старым забором Матренина двора. Выгляни он за забор — и в каких-нибудь 20 километрах от села увидел бы колхоз «Большевик» и мог бы показать нам сегодняшних настоящих праведников… Например, председателя колхоза, коммуниста Акима Горшкова».

В сентябре 1965 года КГБ конфисковал архив Солженицына с его наиболее антисоветскими произведениями. С выходом на западе «Архипелага ГУЛАГа» диссидент Солженицын, «литературный власовец», был арестован, обвинен в измене родине, лишен советского гражданства и выслан из СССР.

— Дом Матрены следующим летом после отъезда Александра Исаевича сломали, перевезли бревна в соседнюю Мезиновку и собрали уже на новом месте. В нем поселилась младшая сестра Матрены — Мария, а потом и ее дочь — Любовь Чугунова.

До самой перестройки о Матрене, как и бывшем ссыльном учителе математики, в здешних местах мало кто вспоминал.

Только на том злополучном переезде, на 184-м километре Казанского направления Московской железной дороги, где погибла праведница, образовавшееся у насыпи болотце всегда было усыпано и клюквой, и брусникой. Местные ее не собирали. «Спелые ягоды напоминали капли крови Матрениной», — объясняла ее соседка Дуся Цветкова.

А впервые о могиле Матрены вспомнили… японцы.

— Одна из туристических групп, посетив Владимир, попросила свозить их в Гусь-Хрустальненский район на могилу Матрены, которая была им хорошо известна по знаменитому рассказу Александра Солженицына, — рассказывает Николай Ледовских.

Запущенную могилу привели в порядок. Деревянный крест заменили на железный. Косоугольную металлическую пирамидку с неровно написанными фамилией, именем и годами жизни установили уже к приезду Солженицына в 1994 году.

После перестройки отношение к писателю и его творчеству изменилось. По личному распоряжению президента Ельцина в Троице-Лыкове Солженицыну была подарена государственная дача. Вернувшись в Россию, Александр Исаевич пожелал заехать в Мезиновку и Мильцево, где провел первый год после лагерей и ссылки.

Его встречали через 37 лет те же бывшие партийные чиновники. Теперь писателю хлопали в ладоши. За тот же «Архипелаг ГУЛАГ» он получил Государственную премию РСФСР.

«Кто хулил — тот в свите!»

— К приезду писателя на Матренино место в Мильцево перенесли похожий дом из деревни Курлово. Работу оплатил председатель соседнего колхоза Москалев, — рассказывает Николай Ледовских. — Только у Матрены изба была щепой покрыта, а у нынешнего дома — толем. Разучились местные мастера щепу делать, утратили навык.

Приехал Александр Солженицын на Владимирщину в сентябре 1994-го, как раз к началу учебного года, на торжественную линейку.

— Встал в общую с учителями шеренгу, внимательно слушал речи директора и завуча, напутствия родителей. Выступил сам, — рассказывает Николай Ледовских. — Вспомнил пословицы: «Неправедно нажитое ребром выходит», «Чего не доплатишь, того и не доносишь». Недаром все лагерные годы он не расставался с томом словаря Даля. Еще, помню, сказал: «Трудитесь и постарайтесь хоть раз в неделю жить без телевизора, чтобы читать и думать».

Потом провел урок для старшеклассников, предварительно попросив удалиться из класса многочисленных чиновников и репортеров: «Оставьте меня наедине с ребятами, этот урок для них». Говорил о трудном времени, в которое приходится им жить, о праве выбора и подытожил: «Если будете иметь жизненный вектор, не пропадете».

У дома Матрены писателя встречал деревенский хор в старинных русских костюмах. Выйдя из белой «Волги», низко поклонился и поцеловал каравай, когда выступающие в волнении забыли приготовленные слова, заметил: «Не надо никаких торжественных приветствий».

— Писатель больше смотрел вдаль, за 37 лет на селе многое изменилось. Пересохла речка Караслица. И прежнюю улицу было не узнать. Когда-то дом Матрены Васильевны чуть ли не в центре стоял, а потом стал только третьим от края. Солженицына встречала пустая степь до самого переезда.

В восстановленном доме Матрены писатель Александр Исаевич «поселил» героиню своего романа, приемную дочь Матрены — Шуру, которую в рассказе окрестил Кирой. Муж ее, Сергей Романов, в той катастрофе на переезде уцелел. Но позже судьба догнала его, в 1991 году он не уберегся, лишился под поездом обеих ног. Три года Шура носила его на руках. Жить им было негде, обветшала та самая Матренина горенка, что была отторгнута от основного дома в подарок молодым. «На ремонт — нет ни сил, ни денег», — рассказывала Шура писателю. Тот сделал пометки в блокноте.

— На вопрос корреспондентов: «Как бы жила сейчас Матрена?» — писатель ответил: «Ходила бы с клюшечкой… Не думаю, что она жила бы лучше, чем в прежние годы».

К Солженицыну было сунулся грибник с характерной фамилией Соленов, который попытался всучить писателю два больших плетеных из бересты кузова с отборными грибами, но Александр Исаевич отказался: «У меня столько места в машине нет. Вы лучше пожарьте и съешьте их за мое здоровье!»

Захватил писатель с собой лишь наполненный брусникой хрустальный самовар и самиздатовский вариант «Архипелага ГУЛАГа».

— Родственники под руки подвели к Солженицыну бывшего завуча, старого и больного Бориса Процерова. Именно он, получив на адрес школы в феврале 1957 года казенное письмо о реабилитации учителя математики, расписался самолично у почтальона и в тот же вечер принес его в дом Матрены Исаичу.

Бывший завуч, увидев «круговорот» чиновников вокруг писателя, досадовал вслух: «Кто хулил — тот в свите! Как же они с ним? Чего к нему лезут?»

Между тем не все жители окрестных сел поспешили в клуб на встречу с Александром Солженицыным. Было немало тех, как, например, бывшая учительница немецкого языка и географии Таисия Серова, которая писателя давно записала в шпионы и видеть его не желала.

«Пожар случился при загадочных обстоятельствах»

Местные жители уверены, что Матрена и при жизни, и после своей внезапной смерти мистическим образом была связана со своим квартирантом Александром Солженицыным.

— Приезжая в Мезиновку, я неоднократно останавливался на ночлег в истинных стенах Матрениного двора, — рассказывает Николай Ледовских. — Однажды это совпало с отключением в деревне электричества. Вечеряли при свечах. Одну свечу поставили в сервант, зеркальное нутро которого хорошо отражало свет. Полки серванта были стеклянные. От догорающей свечи одна из них лопнула. Вся стоящая на ней посуда обрушилась на нижнюю, на пол полетели хрустальные осколки. Вернувшись в Москву, я узнал, что той ночью в ЦКБ перенес серьезную операцию Александр Исаевич.

Умер писатель 3 августа в високосный 2008 год, не дожив всего полгода до своего 90-летия. Загодя попросил разрешение у патриарха быть похороненным на кладбище Донского монастыря. Теперь лежит рядом с историком Ключевским.

— Будет о чем поговорить вечерами, — говорит Николай Ледовских. — Примечательно, что и у писателя, и у Матрены на могилах высажены одинаковые полевые цветы.

А мистика вокруг Матрениного двора вспыхнула с новой силой. В последний день осени 2012 года из Мезиновки сообщили: «Дом на Дачной-2 сгорел дотла».

— Пожар случился при загадочных обстоятельствах: печь была протоплена с утра, дома находился сын племянницы Матрены, Любови Чугуновой, Сергей, — рассказывает Николай Ледовских. — При включенном электричестве он смотрел телевизор, вдруг искра в проводке… Пожар потушить не удалось. Из трех Матрениных страхов на первом месте был пожар…

Ныне в планах властей Гусь-Хрустального — создать туристический маршрут по памятным местам жизни и деятельности Александра Солженицына.

материал: Светлана Самоделова
газетная рубрика: АНАТОМИЯ ЖИЗНИ

=============

А. Горский, был, значит, у Солженицына народный "Рекорд" — кто глазастенький, кто по "Рекордам" специалист, кто опознает?

только, возможно, это фото с "Рекордом" более позднее? что-то я не помню по рассказу, чтобы у Солженицына был ламповый радиоприёмник — вроде бы они с Матрёной радиоточку (типа "Рекорд") слушали? эх, надо опять рассказ "Матрёнин двор" перечитать


Вернуться наверх
 Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: День смерти Солженицина - ну Велл, ну гад, ну держись!
Новое сообщениеДобавлено: 19 дек 2017, 22:43 
Прихвостни (приспешники, подручные, пособники) — миньоны!
Аватар пользователя

Зарегистрирован: 05 янв 2010, 06:03
Сообщений: 46913
Откуда: оттуда
Ложь на цыпочках

colonelcassad
17 декабря 2017, 14:35

Владимир Бушин о Солженицыне через призму разбора рассказа "Матренин двор".

ЛОЖЬ НА ЦЫПОЧКАХ


Повествование в рассказе «Матрёнин двор» ведётся от первого лица. Автор уведомил: тут всё «полностью автобиографично и достоверно». Дело происходит в 1956 году в деревне Мильцево Владимирской области, в рассказе — Тальновка.

Рассказчик сообщает, что за спиной у него — высшее учебное заведение, четыре года на фронте и «много лет провёл в тюрьме». Какой вуз окончил, есть ли семья, за что сидел — за растрату, разбой, шпионаж, что значит «много лет» — ничего неизвестно. Даже его личное имя мы не знаем, а только отчество Игнатич. Обычно так именуют людей в годах. Так что, ему лет 50–60? Тоже неизвестно. Но если всё автобиографично и достоверно, то мы знаем: окончил физико-математическое отделение Ростовского университета, на фронте был не четыре года, а меньше двух, сидел не в тюрьме, а в лагере, восемь лет по ст.58, пункт 10 УК РСФСР — за антисоветскую пропаганду, звать Александр Исаевич, а лет ему 37. Известно и то, что с конца июня 1956 года наш Игнатич успел побывать в Москве, повидался с бывшей женой Натальей Решетовской, вышедшей за другого, подарил посвящённые ей стихи, несколько колченогие, по мнению Твардовского, потом махнул в Златоуст для знакомства с серьёзными намерениями ко второй Наталье — Бобышевой (впереди ждала третья, окончательная), оттуда — в Ростов, в Георгиевск повидаться с родственниками, опять в Москву, и только в конце августа — во Владимир, в деревню Мильцево. Да, известно и это. Не знаем только одно: откуда у вчерашнего зека и лагерного сексота Ветрова деньги для таких далёких разъездов и гостеваний.

А Наталья Первая, не выдержав напора колченогой поэзии и под её влиянием уверенная, что Натальи Третьей и быть не может, вскоре из Рязани, где, будучи кандидатом наук и заведующей кафедрой в местном институте, очень неплохо жила, примчалась в Мильцево. Биограф Людмила Сараскина, лауреат Солженицынской премии, констатирует: «21 октября 1956 года. Воссоединение бывших супругов». Точную дату сообщил сам писатель. Не прошло и двух месяцев воссоединения, как законный супруг Решетовской, вдовец с двумя детьми, звавшими её «мама», вынужден был съехать с квартиры, и в ней утвердился незаконный, но воссоединённый бывший супруг. Хоть о чём-нибудь из этого в рассказе, где всё «автобиографично и достоверно», — ни слова, ни полшороха.

Мы читаем о другом... Много повидавший, много переживший вроде бы одинокий человек, зачем-то утаивая имя и возраст, говорит, что после долгой неволи где-то на востоке страны, «в песчаной пустыне» у него была «мечта о тихом уголке России», ему «хотелось затесаться и затеряться в самой нутряной России». Я, говорит, «возвращался наугад — просто в Россию, просто в среднюю полосу». Что ж, всё вполне понятно. Но средняя полоса, «нутряная Россия» довольно обширна, это области Тверская, Ярославская, Ивановская, Вологодская, Кировская (Вятская), Костромская («Есть чувство Костромы»,- писал Бунин), да тоже «нутряные» области и Смоленская, Курская, Рязанская, Тульская, Орловская, Липецкая... Что там ещё? И где же таинственный рассказчик выбрал «тихий уголок»? Как мы уже знаем, во Владимирской области, рядом с Московской.

И дело было так. «За год до этого, говорит, по всю сторону Уральского хребта я (видимо, имеет в виду, как судимый по 58 статье, — В.Б.) мог надеяться разве таскать носилки. Даже электриком на порядочное строительство не взяли бы. А меня тянуло учительствовать». Да и теперь, в 1956 году, когда из «песчаной пустыни» собрался ехать во Владимирскую область, ему «знающие люди говорили, что нечего и на билет тратиться, впустую проезжу». Однако поехал, явился во Владимирский областной отдел народного образования (облоно). «Подошёл к окошечку робко, поклонился и попросил (вернее, спросил, правда?): — Скажите, не нужны ли вам математики?»

Странно: что за окошечко? Как перед ним можно кланяться? Через окошко кассы в учреждениях только зарплату выдают, а тут наверняка же предстояла хоть какая-то беседа с ответственным лицом из отдела кадров. Но не в этом дело. Через окошечко или ещё как, но вчерашний зэк безо всяких расспросов даже о том, каков его педагогический опыт (а у него — никакого) тут же получает направление в школу деревни Высокое Поле. Поехал. Но там ему что-то не подошло, не понравилось. Он опять в облоно, опять к окошечку, и опять безо всякого якова ему дают направление в деревню Тальновка (Мильцево). Тогда ведь школы были почти в каждой деревне. Как в свете этих фактов выглядят помянутые выше «знающие люди»? Не назвать ли их с подачи автора просто трепачами?

На самом-то деле никакого окошечка и поклонов перед ним, естественно, не было. От биографа Л.Сараскиной известно, что ещё в мае из «песчаной пустыни» Солженицын направил по почте во Владимирское облоно запрос: нужны ли математики? И получил положительный ответ.

Деревня Тальновка недалеко от самой близкой к Московской области железнодорожной станции Торфопродукт, откуда до Москвы два-три часа езды. А ведь уверял, что уж так мечтает об уголке «подальше от железной дороги», чтобы «ночами слушать, как ветки шуршат по крыше». Выходит, совсем не наугад ехал, отнюдь не просто в «нутряную Россию», а тщательно выбирал место для своего нутра, искал, прикидывал, взвешивал все обстоятельства. Не для того ли, чтобы легко бывать в Москве или пригласить ту же бывшую жену из Рязани? А Высокое Поле было, видно, далеконько от железной дороги. Так мы обнаруживаем первую неправду, первое притворство в шедевре. А если вспомнить, как он скрытен в сведениях о себе, но надо признать, что И.Моисеева имела все основания заметить: «Неискренность является стереотипом поведения рассказчика. Он скрывает правду даже тогда, когда нет никаких видимых причин для лжи».

Как нет разумных причин и для разного рода выдумок. Например, уверяет: «В тот год обещали искусственные спутники Земли». Кто обещал? Когда именно? Никаких обещаний не было, и быть не могло. Эти запуски всегда оказывались для всех нас радостной неожиданностью. Ещё читаем, что «в тот год повелось по две-три иностранных делегации в неделю принимать, провожать и возить по многим городам, собирать митинги. И что ни день, известия полны были важными сообщениями о банкетах, обедах и завтраках». Какие делегации? По какому поводу? Что за митинги?.. Профессор Урманов разгадал загадку: «Упоминания о спутниках и о визитах иностранных гостей оттеняет нищету изображаемой колхозной реальности».

Да ведь нет ничего более далёкого от реальности, чем то, что всю жизнь сочинял Солженицын. Но, допустим, в «Архипелаге» и в разных зарубежных интервью он врал во всё горло и притом глупо, примитивно, похабно, а в «Матрёнином дворе» — как бы вполголоса, вкрадчиво, на цыпочках, опустив очи долу. Ложь в «Архипелаге» даже загадочна. Он же неглупый и дотошный человек, у которого всё спланировано, взвешено, отмеряно. И так с юных лет. Например, он заранее назначил себе день, когда сделает предложение своей возлюбленной, а когда в этот день пошёл на решающее свидание, то в кармане у него лежало письмецо на тот случай, если бы она отказала: узнай, мол, кого отвергла. А в зрелые годы, когда уже стал писателем, направляясь на обсуждение своего сочинения в «Новый мир» или на Секретариат Союза писателей, он планировал, в каком порядке и как будет здороваться с участниками заседания: одному пожмёт руку, другому кивнёт, мимо третьего пройдёт молча и т.д. И ведь всё это записывал, фиксировал для потомства, как и день воссоединения с чужой женой.

И вот при такой въедливой скрупулёзности он не знал многие данные, казалось бы, совершенно неизбежные для человека, окончившего университет да ещё два курса Института истории и философии, знаменитого ИФЛИ. Не знал или сознательно манипулировал цифрами. Писал, например, в «Архипелаге», что в 1928 году «Задумано было огромной мешалкой перемешать все 180 миллионов населения» (т.2, с.69). На самом деле тогда население было несколько больше 150 млн У Маяковского так и поэма называлась, несколько раньше написанная — «150 миллионов». Другой раз уверяет, что в 1941 год у нас было 150 млн, тогда как в действительности — около 195 млн То есть в одном случае хотелось сгустить краски путём увеличения цифры, и он без колебаний увеличивает её на 30 млн, в другом для этой же цели надо было уменьшить, и он запросто уменьшает её на 45 миллионов. Так что прибавить или убавить 30–45 миллионов населения родной страны для Солженицына плёвое дело. Разумеется, таким макаром насчитал он и «жертв коммунизма», кажется, 60 млн

Да и как не быть этим огромным миллионам, если, говорит, прокладывали Кемь-Ухтинский тракт и однажды «роту заключённых около ста человек ЗА НЕВЫПОЛНЕНИЕ НОРМЫ ЗАГНАЛИ НА КОСТЕР — И ОНИ СГОРЕЛИ» (выделено им, — В.Б. Т.2. с. 54). Странно, что при его дотошности и запланированности во всём Солженицын никогда не задаётся простым вопросом: а как практически возможны те ужасы, которыми он нас стращает. Ну, в самом деле, даже если отбросить, как несуществующие в Советском обществе, все соображения человечности, как можно сто человек «загнать на костёр»? Тем более, что ведь у них в руках орудия труда — ломы, кирки, лопаты — которые могут стать орудиями самозащиты.

Но этого ему мало и Солженицын пужает нас ещё и рассказом, как за невыполнение плана где-то заморозили в лесу 150 человек (там же). А ещё, говорит, был случай в каком-то лагере: безо всякого плана, а просто для развлечения взяли и расстреляли 960 человек (там же, с.381–382). А кто, где, как будет их хоронить?

Проблема захоронения это одно, а с другой, кто завтра будет работать, выполнять план за всех этих хорошо зажаренных, свежезамороженных и расстрелянных? Ведь лагерь — это ещё и хозяйственная организация, как все, со своим обязательным планом. Представляю себе, какое это интеллектуальное лакомство для Андрея Смирнова, Эдварда Радзинского и других гуманистов, включая президента, призывающих нас читать «Архипелаг» и праздновать юбилей его создателя...

И.Моисеева однажды уличила Солженицына в 6-кратном вранье. Ах, Ирина Сергеевна, что там шестикратное... Вот пишет, что однажды «группу заключённых везли из Петропавловска в Москву», и ехали они три недели. Такой срок заставляет думать, что везли не из Петропавловска, что в Казахстане, а из Петропавловска-на-Камчатке. А зачем везли? Неизвестно. А разве не более правдоподобен путь в обратном направлении — из Москвы в Петропавловск? Ну, ладно, допустим, это везли каких-то гениальных и очень нужных репрессированных учёных, ибо их везли не в телятниках и не в «столыпинских» вагонах, а «в обыкновенных купированных». Но представьте себе, в каждом купе по 36 человек (там же, т.1. с.492), хотя полагается 4 человека, и им там не слишком просторно. 36: 4 = 9! Допустим, мы слишком строги, и в купе могут находиться даже 8 пассажиров. Но ведь ехали три недели! Выдержали бы это гипотетически гении? Большой вопрос...

Но дальше читаем о тюрьмах, в которых сидело по 40 тысяч человек, «хотя рассчитаны они был вряд ли на 3–4 тысячи» (там же, т.1. с.447). Тут превышение лжи над правдой уже раз 10–13, если не больше, т.е. как бы в одно купе наш математик утрамбовал уже человек 40–50.

А вот ещё об одной тюрьме: «в камере вместо положенных 20 человек сидело 323» (там же, с.530). В 16 раз поругана правда! «В одиночку вталкивали по 18 человек» (там же, с.134). Рекорд? Нет! «Тюрьма была построена на 500 человек, а в неё поместили 10 тысяч» (там же, с.536). В 20 раз! Вот его персональный рекорд. Впрочем, есть ещё и такие чудеса. Повествует, что в каком-то лагере охрана опять от нечего делать начала стрелять в заключённых и были ранены 16 человек. Это на стр. 301 третьего тома, а на стр. 331 эти самые люди уже фигурируют у него как «убитые 16».

Это всё Солженицын говорит от себя и вполне уверенно, но часто свои кошмары он сопровождает ссылками на источники такого рода: «Прошёл слух, будто... (т.1. с. 492)... «Я не знаю, правда это или нет....» (там же)... «Говорят... Отчего не поверить!» (т.2. с.98)... «За что купил, за то и продаю»... И с 1973 года выстроилась длинная очередь покупателей. Пишут на ладонях номера, устраивают переклички: «Смирнов!» — «Я!»... «Немцов!» — «Выбыл!» ...»Явлинский!» — «Я!»... «Кублановский!» — «Я!»... «Карякин!» — «Выбыл!» — «Радзинский!» — «Я!» — «Собчак» — «Я, Ксюша, здесь! А папа выбыл» и т.д. Очень часто Солженицын использует ещё и такие источники: «Одна водительница трамвая сказала»... «Один водопроводчик видел своими глазами»... «Один врач признался»... «Две девушки уверяли»... «Были слухи»... «Пошла молва»... «Если верить рассказам...» и т.д.

Если хотите знать, Солженицын — это истинный гений прохиндейства. Ловко орудуя фантастической ложью по принципу Геббельса — чем она грандиозней, тем легче верят — он сумел в глазах многих обрести образ борца за правду, и на этом обрёл широчайшую известность и несметные богатства: чего стоят только два роскошных имения по обе стороны океана...

7 ноября конгресс США объявил: «За 100 лет коммунисты уничтожили 100 миллионов». Но позвольте, советские коммунисты уже более 25 лет не у власти. Видимо, американцы взяли 60 миллионов солженицынских «жертв коммунизма» и 40 миллионов повесили на демократов от Горбачёва до Путина. Может, хоть после этого демократы поймут, что никакой разницы между ними и коммунистами для американцев нет. Любая власть в России для них враг №1.

Но вернёмся ко лжи на цыпочках.

Итак, рассказчик явился в деревню Тальновка. Ищет дом, где поселиться. Приглянулась ему большая изба Матрёны Васильевны Захаровой. Тем более, хозяйка — шестидесятилетняя одинокая, т.е. незамужняя, бессемейная женщина, значит, у неё просторно, и никто не будет мешать. Но с первого раза она не захотела принять постояльца, который изменит весь её образ жизни. Посоветовала, к кому пойти. Он пошёл, но скоро вернулся. Уж очень удобна была изба Матрёны Васильевны. Наконец, уговорил, умаслил, поселился, расположился.

Как? Очень вольготно. «Первое, что квартирант отобрал у хозяйки — свет», — пишет И.Моисеева. Действительно, разгораживать избу не стали, а просто, говорит, «я свою раскладушку развернул у окна и, оттесняя от света любимые Матрёнины фикусы, ещё у одного окна поставил столик». То есть, захватил, по его признанию, «лучшую приоконную часть избы». Именно захватил — ведь не сказал же, что по предложению хозяйки или с её разрешения, по согласию с ней. А портативный столик, представьте себе, имелся у Солженицына даже на фронте. Как же писателю без стола?..

В деревне ещё с двадцатых годов было электричество из Шатуры, но у Матрёны почему-то «верхнего света (лампочки под потолком — В.Б.) не было в большой комнате», видимо, обходилась настольной. Лампочка висела только на кухне, но теперь «от настольной лампы, говорит, свет падал кругом только на мои тетради». На его драгоценные тетради, а «по всей комнате — полумрак». А хозяйкина кровать «была в дверном углу», и светлым он не был. Рассказчик подтверждает это сам: «Матрёна из тёмного своего угла вдруг сказала... сказала из темноты». Практически, пишет критик, «постоялец забрал себе всю избу и беззастенчиво ею распоряжался». Именно так!

В сущности, Игнатич устанавливает порядок, который И.Моисеева справедливо обозначила двумя словами: барин и слуга. При этом барин совершенно уверен, что облагодетельствовал слугу: «Я оказался квартирантом выгодным: сверх платы сулила школа за меня ещё машину торфа на зиму... Да ещё сто слишком рублей получала Матрёна от школы и от меня». Сколько же именно «от меня» — умалчивает.

Тут весьма характерен ряд эпизодов... Однажды Матрёну Васильевну позвали в колхоз (вообще-то она уже не работала в колхозе) помочь в каком-то деле. Матрёна сетует: «Вот как! И вилы свои бери! А я без мужика живу. Кто мне насадит?» Значит, вилы у неё есть, но они не в порядке. Естественно было бы ожидать, может, для этого она и высказалась, что постоялец, бывалый фронтовик, «озвенелый зэк», как именовал себя Солженицын, тут же отзовётся: не беспокойтесь, мол, дорогая хозяюшка, я это вам в миг поправлю. Но он — ни слова. Ему и в голову не приходит помочь женщине, давшей ему кров, обслуживающей его, стеснённой им. А впрямую попросить барина слуга не решается, не смеет. Но было два случая, когда Матрёна всё-таки просила помочь — не себе, а родственнику. «Но я не спросил, говорит, что за родственник он ей и тоже отказал». Второй раз. И даже не спросил... Третий раз Матрёна уже не обращалась. Вам нравится такой герой, Жорес Иванович?

А был ещё случай: «Возвращаясь из школы, я увидел, что Матрёна бегала среди мужчин, суетилась и помогала накатывать брёвна на сани. Я заметил, что она в моей телогрейке, и уже измазала рукава о грязь брёвен...» Да, случилась такая оплошка. Висели в избе их телогрейки рядом, и похожи они, вот, видно, спеша помочь мужикам с брёвнами, Матрёна нечаянно и схватила чужую одежду. Рассказчик видит, что пожилая женщина помогает мужикам в чисто мужской работе: брёвна!.. Тут бы, отстранив её, самому присоединиться к грузчикам. Нет! Он видит только одно: она самовольно взяла барскую одежду, да и запачкала рукавчики... И что? Он «в первый раз (сколько было потом? — В.Б.) рассердился на Матрёну и с неудовольствием сказал ей об этом». А она? Места себе не находила: «Ой-ой-ойиньки, головушка моя бедная! Ведь я её бегом подхватила да и забыла, что твою. Прости, Игнатич». Так она знала, что это его телогрейка, но ей, простой душе, и в голову не пришло, что он может рассердиться, быть недоволен и выскажет ей своё барское неудовольствие, но он высказал. И она просит прощения у этого оккупанта... Вам по душе такой персонаж, Сергей Ервандович?

Солженицын никогда в русской деревне не жил, и потому её нравов, обыкновений, правил, негласной многовековой этики не знал. Никто и ничто в Тальновке ему не нравится, кроме на свой барский манер Матрёны, его благодетельницы. По воспоминаниям самого Солженицына, когда рукопись рассказа обсуждали в редакции «Нового мира», Твардовский, выросший в деревне, сказал: «Уж до такой степени у вас деревня с непарадной стороны... Ну, хоть бы один заходик с парадной... Все вокруг — дегенераты, вурдалаки». По созвучию с «заходиком», вспомнилось мне, что у Матрёны есть часы-ходики, купленные в местном сельпо ещё в 1929 году. И представьте, всё ходят. 27 лет! Так хоть о них сказал бы мимоходом доброе словечко. Нет! Язык не поворачивается..

А о дегенератах и вурдалаках у этого писателя тогда же писал Шолохов: «Прочитал Солженицына «Пир победителей» и «В круге первом»... Что касается формы пьесы, то она беспомощна и неумна. Можно ли о трагедийных событиях писать в опереточном стиле, да ещё уж такими примитивными виршами. О содержании и говорить нечего. Все командиры, русские и украинцы, либо законченные подлецы, либо колеблющиеся и ни во что не верящие люди.

Почему в батарее из «Пира победителей» все, кроме Нержина и «демонической» Галины, никчёмные, никудышные люди? Почему осмеяны солдаты русские и солдаты татары? Почему власовцы — изменники Родины, на чьей совести тысячи убитых и замученных наших, прославляются как выразители чаяний русского народа? На этом же политическом и художественном уровне стоит и роман «В круге первом». Солженицын тогда отрёкся от пьесы «Пир победителей», мол, грех попутал, однако по возвращении из Америки после контрреволюции сумел протолкнуть её на сцену. И на какую! Малого театра. И Юрий Соломин показал её раза два-три, больше она не выдержала.

Но вот в «Новом мире»...Казалось бы, если таково мнение о рассказе у самого главного редактора, то почему рассказ напечатали? Как он мог появиться в журнале? Надо полагать, что тут сыграло решающую роль давление членов редколлегии и сотрудников редакции, о которых Твардовский однажды в своих «Рабочих тетрадях» написал: «Вообще эти люди, все эти Данины, Анны Самойловны, вовсе не так уж меня самого любят и принимают, но я им нужен как некая влиятельная фигура, а все их истинные симпатии там — в Пастернаке и Гроссмане — этого не следует забывать. Я сам люблю обличать и вольнодумствовать, но, извините, отдельно, а не в унисон с этими людьми.»

И в этом рассказе богатый набор явно ущербных людей: глухонемой пастух, деревенский портной-горбун, хромой племянник Матрёны, «широколицая, грубая «вторая» Матрёна, «чёрный старик», даже кошка «была не молода, а главное — колченога»... Хотел он и козу представить в неприглядном виде, назвал «криворогой», но ему неизвестно, что козы все криворогие. Похоже, что матрёнина коза была единственная, что он видел в жизни. Я уж не говорю о председателе колхоза Горшкове, представленном как «уничтожитель леса и спекулянт», сумевший «на том свой колхоз возвысить и себе Героя Социалистического труда получить». Но ни о никакой спекуляции в рассказе — ни слова. А вот сам автор, став писателем, только и занимался спекуляцией и сумел на этом Нобеля получить. Как видно, он уверен, что и другие лишь так могут.

И.Моисеева порой прибегает к методу, так сказать, «статистической лингвистики», который, вероятно, не всем покажется убедительным. Она использует его, чтобы показать, как герой воспринимает мир, как видит его, слышит, даже обоняет. Ведь он живёт в деревне, на природе. Сколько здесь ярких красок, отрадных звуков, приятных запахов... И что же? Критик подсчитала, что при рассказе об окружающем его деревенском мире учитель математики 12 раз употребил слово «чёрный», а так же — «смоляной», «тёмный», «серо-деревянный», по два раза — «бурый», «грязно-белый» и только два раза — «белый» и по одному разу — «голубой» и «блёкло-голубой».

Запах благоухающего деревенского мира, говорит, лишь один раз «ударил в меня». Это был «самогонный смрад». Солженицын всю жизнь был неколебимым трезвенником, даже на фронте свои «наркомовские сто грамм» он, офицер, менял у солдат на сахар.

Наконец, как он слышит мир? Главным образом вот что: «шорох тараканов... шуршание мышей... завизжали и заскрипели ворота.... рычал трактор... тракторист хрипел... трактор орёт... мыши пищали, стонали» и т.п.

Для того, кому всё это не убедительно, могу сообщить, что, по данным «Словаря языка Пушкина», Александр Сергеевич во всех своих сочинениях, например, слово «тьма» употребил 87 раз, а «свет» — 127, «ненависть» и «ненавидеть», вместе взятые — 61 раз, а «любовь» и «любить», тоже вместе — 1244 раза, «смерть» — 293 раза, а «жизнь» — 603. Как говорится, хоть поверьте, хоть проверьте. Недаром же Пушкин — Солнце русской поэзии. А какое отношение к ней имеет сексот Солженицын-Ветров?

Да, его герой совершенно сторонний человек в деревне и мало что понимает в её жителях. Ведь вот же Матрёна каждый день перед его глазами. И что он видит? «Она была одинока кругом». Под подсчётам зоркой И.Моисеевой, рассказчик 13 раз твердит о круглом одиночестве своей кормилицы. Но какое к чёрту одиночество, когда здесь же в деревне живут три родных сестры. А это совсем не то, что в городе, где родственники могут не видеться годами. И вот, словно вылетела у него из головы навязчивая мысль, читаем: «На крещение я застал в избе пляску и познакомлен был с тремя Матрёниными родными сёстрами, звавшими её, как старшую, нянькой». Значит, уважали и вот в праздник аж плясать пришли. Для этого к бирюкам, к нелюдимам в избу не собираются. Я знаю это по избе своего деда.

Одних сестёр и пляски в избе Матрёны достаточно, чтобы разорвать измысленный «круг одиночества». Но мы узнаём ещё, что приходила к Матрёне, как к родной, жена её бывшего жениха, тоже Матрёна, а также Маша, «близкая подруга с самых молодых годов», и сама Матрёна «по вечерам стала ходить к Маше посидеть, семечки пощёлкать», как видно, чтобы не мешать барину работать с тетрадками. (А щёлкают, между прочим, орехи, семечки же — грызут, лузгают). «Фаддей с сыновьями и зятьями пришли как-то утром». Один из них «вдруг заговорил, как он любит тётку Матрёну». К тому же десять лет у Матрёны жила племянница Кира, в полном смысле воспитанница её, которая и теперь, выйдя замуж и уехав из деревни, не забывает добрую тётю. Упоминается, что однажды прислала ей 16 килограммов сахара. А муж Киры подарил шинель, из которого Матрёна справила отличное пальто. Да ведь не только семечки лузгать ходила она к другим. Вот помогала соседке вскопать огород, и вернулась радостная: «В охотку копала, уходить с участка не хотелось, ей-богу правда!» А то пять старушек и Матрёна с ними друг у дружки по очереди вскапывают огород. Рассказчик не понимает этого деревенского обыкновения, в его глазах Матрёна «по глупому работает на других бесплатно». А сколько деревенского люда пришло поститься с ней, когда Матрёна лежала в гробу, и как горевали...

С таким же упорством рассказчик твердит о бедности Матрёны. Я же, говорит, веду «рассказ о нищей старухе», которая «год за годом многие годы не зарабатывала ниоткуда ни рубля». Помилуй бог, да как без рубля можно без мужа дожить до шестидесяти лет? А как же, на что могла она десять лет воспитывать племянницу Киру, выдать её замуж? Да чем она хотя бы платила за электричество? Или: «Когда приходила её очередь кормить деревенских козьих пастухов, она шла в сельпо, покупала рыбные консервы, расстарывалась и сахару и масла...» — на что? На какие шиши?

«В колхозе она работала не за деньги — за палочки трудодней в книжке учётчика». Ужасно! Однако тут же узнаём: «Вся деревня волокла снедь мешками из областного центра».Конечно, это не порядок — ездить в город за продуктами, но если вся, то значит, и Матрёна со всеми. Но ведь за «палочки» даже и пустой мешок никто не продаст. А со снедью? Тут одно из двух: или в областном центре Владимире сидели сплошь дураки, снабжавшие кого угодно снедью за «палочки» или, как допускает И.Моисеева, во Владимирской области был построен коммунизм и люди работали по возможности, а получали по потребности. Т.е. и «палочки»-то были не к чему.

А Солженицын дальше прёт, снова врёт: «Пенсии ей не платили... Наворочено много было несправедливостей с Матрёной. Не полагалась ей пенсия за себя, а добиваться можно было только за мужа, за утерю кормильца». Вот и получила она за погибшего на войне мужа. Да и рассказчик, придя в себя, подтвердил это: «Стали таки платить ей рублей 80». Но Моисеева утверждает, что 136. Вы, товарищи, кому поверите? «Ещё сто с лишком получала она от школы (за постояльца) и от меня», заметил оный постоялец. А тут ещё получила пенсионерка единовременно около 1600 рублей. «К зиме жизнь Матрёны наладилась как никогда... «Фу-у! Теперь Матрёне и помирать не надо!» — начинали завидовать некоторые из соседок». Вот такая завидная бедность... Да ведь ещё и кое-какое хозяйство было у бедняжки: 15 соток земли под огород, коза... Она хоть и бело-грязная, но молоко-то давала чисто-белое. Иначе, зачем держать? И поила Матрёна оккупанта этим молочком.

Итак, одинока, бедная. Что ещё требуется для святого праведника? Конечно, немощь, болезни. Жизнь Матрёна прожила тяжёлую, сказать страшно: родила и похоронила младенцами шестерых детей. И порой какая-то хворь заставляла её пару дней не вставать с постели. Но тут же узнаём, что жители деревни ходили на болото за торфом топить зимой печи. «Ходили бабы в день — не по разу. В хорошие дни Матрёна приносила по шесть мешков», а каждый мешок — пуда два. А до болот версты три.

Вам, дорогие читатели, не пришло на ум подумать, что за всем этим стоит. И самому Солженицыну не пришло. А ведь математик! Университет окончил, сталинским стипендиатом был. А вот труженица Ирина Сергеевна Моисеева заинтересовалась, прикинула. Два пуда это 32 килограмма, дорога на болото и обратно — 6 километров, если в день шесть ходок, то это 36 километров. «Получается, — пишет критик, — что в «хорошие дни» Матрёна Васильевна проходила по 36 километров, из которых 18 — с грузом в 32 килограмма.. 32+6= 192 кг. Это без малого два центнера. Фантастика, да и только!» Вам, дорогие товарищи, в лучшую пору жизни по силам было вот такое многовёрстное таскание центнеров на своём горбу?

«Или Игнатич не знает, сколько килограммов в пуде? Или он учился не математике? Или он не учитель? Тогда кто же?» Это вопрос И.Моисеевой к вам, Жорес Иванович и Сергей Ервандович. Я-то знаю, кто он...

Чем же объяснить, что писатель уверенно, решительно провозглашает какие-то общего характера постулаты, тезы, вроде бы бесспорные аксиомы и тут же конкретными фактами, живыми примерами всё это опрокидывает, разбивает в дребезги, превращает в хохму? Кажется, такое раздвоение личности именуется шизофренией. Но, по-моему, здесь дело не только в этом... Дело главным образом в том, что Солженицын — чёрный, бурый, серо-деревянный, беспросветный антисоветчик. И он вздумал описать советскую женщину!

Автор старается изобразить Советское государство, его органы, службы бесполезными и даже враждебными человеку. Например, вызвали однажды из поселкового медпункта врача к Матрёне. «Та приехала очень злая, велела Матрёне, как отлежится, приходить на медпункт самой. Она ходила против воли. Брали анализы, посылали в районную больницу — да так и заглохло». Пустое, мол, дело. Однако, в посёлке — медпункт и районная больница деревенским жителям вполне доступна, разумеется, совершенно бесплатно. Где сейчас при солженицынской власти найти такой посёлок, такую больницу?

А хлопоты о пенсии? «Из канцелярии в канцелярию гоняли её два месяца — то за точкой, то за запятой». Глумится. А случай-то с её пенсией был не простой, и справок требовалось немало...
И в этом же достослёзном ряду читаем: «Сходит в сельсовет, а секретаря сегодня нет» (даже для убедительности зарифмовал). В другой раз «секретарь есть, да печати у него нет». И.Моисеева недоумевает: «Куда же могла запропаститься печать?» Как это куда? Помните, Ирина Сергеевна, «Пропавшую грамоту» Гоголя? Там нечистая сила уволокла у казака грамоту гетмана, что он посылал царице. Не иначе, как и здесь работала антисоветская нечистая сила.

Очень эффективно работает нечистая сила и дальше. Муж Матрёны не вернулся с войны. Ну, скорей всего, как большинство не вернувшихся, убит, и тело не найдено, ведь могло так разнести снарядом или бомбой что ничего, кроме ушанки или пилотки не осталось. Или в плену сгинул, как два миллиона других. «Золовкин муж, — говорит рассказчик, — доказывал мне: — Умер Ефим. Умер! Как бы это он мог не вернуться? Да если б я знал, что на родине меня даже повесят — всё равно б я вернулся!» Так думает обычный советский человек. Но у нечистой силы (И.Моисеева называет её «нежитью») на уме совсем другое: «Женат где-нибудь в Бразилии или Австралии. И деревня Тальновка, и язык русский изглаживаются из памяти». У самого за двадцать лет язык не изгладился, а вот у простого русского крестьянина даже за десять... Да, после войны многие немецкие фашисты подались в те края. Так он уверен, что и русский колхозник мог бы рвануть туда вместе с ними и вполне прижиться там вплоть до забвения родного языка... Нужны ли ещё свидетельства на сей раз не барабанной, но столь же циничной и малоумной антисоветчины, что и в «Архипелаге»? «Ирреальность власти, её фантастичность создают ощущение её враждебности человеку, — пишет И.Моисеева. — Власть есть враг». Между прочим, Корней Чуковский, у которого Солженицын долго жил на даче в Переделкине, и он в 1968 году считал его «вторым центральным человеком литературы» (первый центральный у него — Евтушенко), однако заметил о нём в дневнике: «Он не интересуется литературой, как литературой. Он видит в ней только средство протеста против вражеских сил». Эти силы — Советская власть. Но сказать «средство протеста» это слабо, на самом деле — средство беспощадной борьбы.

И ничего, кроме тихой, вкрадчивой, настойчивой и неизменной антисоветчины, и в этом рассказе у него и не получилось. И Матрёну он не понял и не мог понять. Перед нами в сущности привлекательный образ пожилой русской крестьянки, женщины честной и доброй, общительной и работящей, не знавшей в жизни ни корысти, ни лжи. Наконец, несмотря на все тяготы судьбы, это даже счастливый человек. Вспомните: «В охотку копала (огород у соседки), уходить с участка не хотелось, ей-богу правда!» Она прожила жизнь в полном согласии с совестью: не мелочилась, не мучилась страстью приобретательства, помогала людям. Разве не счастье хотя бы одно это — воспитать, поставить на ноги чужого ребёнка? Во всенародном смысле счастливыми и были советские люди. Но Солженицын не может, как и нынешняя власть, не желает видеть советского человека счастливым, и потому обвешал Матрёну звонкими бубенцами антисоветчины — нищая, одинокая, больная, угнетённая... И в таком виде решил представить её страдалицей, святой праведницей, но тут же, в приступе бешеного антисоветизма будучи не в силах владеть собой, контролировать себя, все бубенчики оборвал и разметал. Шизофреник и не только!

Хотя бы потому, что сам автор придавал большое значение этому вопросу, нельзя не сказать кое-что и о языке рассказа. Солженицын очень гордился своим языком. Был, например, чрезвычайно недоволен, что К.Симонов в весьма положительной рецензии на «Один день Ивана Денисовича» — а это для автора первая в жизни рецензия — ничего не сказал о языке повести.
Так вот, странное дело, будучи студентом ИФЛИ, Солженицын узнал о словаре Даля только в заключении. И попросил жену прислать словарь. Та прислала. И вот в заключении с присущей дотошностью он стал каждый день штудировать, чуть ли не выучивать наизусть по странице. А в словаре много слов устаревших, уже мёртвых, много областных. И на таком фундаменте он сконструировать свой язык. А так как природного, врождённого чувства слова бог ему не дал, то многие слова и речения выглядят у него неловко, несуразно, даже комично, а то и непонятно. А так говорят у него и персонажи. Всё это мы видим и «Матрёнином дворе».

С «двора» хотя и начать. Никакого двора в рассказе нет, а есть изба. А ведь в заголовке особенно весомо каждое слово. «Матрёна не держала радио...» Не держала патефон, не держала гармошку... Разве так говорят? Другое дело — не держала поросёнка, не держала собаку. Обращаясь с вопросом, он пишет: «Я попросил», а надо — «я спросил». Или: «Я был познакомлен с ними». Разве не лучше «Меня познакомили...»? В таких случаях смысл-то в общем понятен. Но вот он уже затруднителен: «Полотенце домашней вытоки». «Не умемши — как утрафишь?» Что такое «вытока» и «утрафить», Жорес Иванович? Или: «Что к ужоткому приготовить?» «В сельпо она расстаривалась сахаром». Как это понимать, Сергей Ервандович?

Всё это надумано, вычурно, манерно. А ведь так он хотел свой русский дух изобразить... Странно, что иные проницательные люди не разглядели все эти болезненные манипуляции «центрального» человека нашей литературы в сфере и духа, и слова.

https://www.prometej.info/blog/istoriya ... konchanie/ - цинк
https://prometej.info/blog/istoriya/lozh-na-cypochkah/ - первая часть

https://colonelcassad.livejournal.com/3 ... ium=social

https://www.facebook.com/colonelcassad1 ... 3199285017

А. Лизунков, а я Солженицыну верю! :kiss:

критик Бушин это легендарный критикан! :grib:


Вернуться наверх
 Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: День смерти Солженицина - ну Велл, ну гад, ну держись!
Новое сообщениеДобавлено: 22 дек 2017, 09:37 

Зарегистрирован: 11 июн 2016, 14:11
Сообщений: 5
...если такая мразь смогла дожить до наших времен - то И.В. Сталин просто агнец. Расстрелять его надо было ещё во время войны и нельзя предателей возводить в ранг героев - что же он не вспомнил паскуда зверства США по всему миру - видно кормили с руки предателя и писал под диктовку госдепа.


Вернуться наверх
 Отправить e-mail  
 
 Заголовок сообщения: Re: День смерти Солженицина - ну Велл, ну гад, ну держись!
Новое сообщениеДобавлено: 24 дек 2017, 16:53 

Зарегистрирован: 14 янв 2013, 14:41
Сообщений: 5494
Я Солженицыну не верю - сам лжецом назвался и полез в заграничный кузов.

Кормили его там - иначе на что бы жил?

Потом отправили обратно, но поздновато...

_________________
http://radiopicture.listbb.ru/index.php


Вернуться наверх
 Отправить e-mail  
 
 [ Сообщений: 31 ]  На страницу Пред.  1, 2, 3, 4  След.

Часовой пояс: UTC + 3 часа


Кто сейчас на форуме

Сейчас этот форум просматривают: CCBot [Гадкий, мерзкий, слизистый эсэсовский ползунчик!], сухи, cпециалист по этике, Sanni, Twitterbot [Bot], Yandex [Bot], Посипака Посипаки, Пуссiфаки и гости: 76


Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете добавлять вложения

Перейти:  
Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
Русская поддержка phpBB